I broke the cup
I broke the car
I broke the race

после пяти с гаком десятков кругов на треке визг мотора стоит в ушах ещё какое-то время; и иногда это хорошо.

после пяти с гаком десятков кругов на треке полулёжа с перегрузками от торможения с трёхсот сорока четырёх километров в час до восьмидесяти двух, ноги какое-то время едва тебя держат и во всём теле всё ещё сохраняется этот особый мандраж; и иногда это хорошо.

после пяти с гаком десятков кругов на треке... ну, в общем, иногда хочется петь и плясать и обнимать весь мир. но не сегодня.

сегодня от этого шума в ушах и вялости в ногах его подташнивает.
а может, это так ощущается потихоньку заползающий ему за шиворот страх перед масштабом последствий уикенда, вырастающих у него за спиной подобно Монблану. давить тапку в пол на вегасовском бульваре и превышать максимальную казалось бы для болида скорость? херня полная. отвечать перед спонсорами за угробленную в хлам тачку, когда ты даже ни при чём? да от такого любого космонавта вывернет в первую же урну.

Карлос прекрасно знает, каких бешеных денег стоит новая батарея, шасси, даже грёбаный монокок пробило этой крышкой едва ли не насквозь. как он ноги целыми унёс - не понятно. в интернете все пишут - “Сайнс проклят”, а он издаёт кривой сдавленный смешок и думает - был бы проклят, не сидел бы в паддоке и не пялился бы тупо на горы отработанных шин, а в лучшем случае лежал бы в больничке; в худшем...

о худшем он не думает. голос его и так ломается до сих пор, надрываясь в самых непредсказуемых местах от попыток сдержать бушующую внутри бурю обиды и возмущения - на мир, на сраный Вегас, на Либерти, на себя, на проклятую крышку, на всю эту гоночную мясорубку, на Вольффа, на Хэмильтона... снова на себя - конечно, на себя - но куда больше на Либерти и их тупые схемы и представления о развлечениях, и ослиное нежелание эти представления как-то менять. вот если бы это был Макс... или если бы это был Льюис. от трека и всей этой затеи уже бы к обеду следующего дня камня на камне не осталось, но это был Сайнс, а значит - пое... пффф.

голос его так и ломается, и он старается молчать.
в одной руке сжимает полудохлый телефон, пальцами второй перебирает растрёпанные от подшлемника и кепки волосы. как они там говорят? что он часто выглядит так, будто он spaced out - отключился, значит, дезориентировался, потерялся... ещё там было... а, да - только что вспомнил, что забыл выключить плиту. потеряешься тут, ещё бы.

Шарль - да и остальные - где-то там, снаружи. заслуженно отмечает второе место, отрабатывает свои бразильские косяки. Карлос морщится, вспоминая своё пред-уикэндовое интервью: “нам надо будет ещё провести... надеюсь! подиумную церемонию”. ага. нет, конечно, у Леклера она была, и есть, и - он уже действительно потерялся во времени после его собственного короткого, а вовсе даже не часового (слава богу) интервью - может, до сих пор идёт, кто знает! он рад за Шарля. честно, правда, искренне, мать его рад, но пока что глубоко внутри, а вот эта вся гадость - она вся на поверхности, бурлит под самой кожей и норовит перелиться через край.

конечно, он прорвался до шестого места. “я рад, что закончил гонку выше тех, кто выступал за мой штраф” - самое большое, на что его хватило (и это сто процентов растащат на цитаты, но так тому и быть), а потом: пустота.
пустота, изредка заполняемая хлопком и фантомным ощущением удара во всём теле. обычно он не склонен так дико долго отходить от инцидентов, но, похоже, этот наложился на общий шок, непонимание, несправедливость, размер и масштаб ущерба (плюс дурацкий кубок) и ещё - зудящее в затылке ощущение, что вылетел этот лючок в него не просто так. кто-то приложил к этому руку. кто-то должен был. вряд ли, конечно, метили именно в него - невозможно спрогнозировать цель на таких скоростях и в таких условиях, даже если ты инженер RBR, но создать условия для катастрофы? ничего нового.

Карлос меняет позу на полу - спина и шея до сих пор немного ноют, совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы напоминать. смотрит на часы: время невозможно медленно капает куда-то к четырём утра, и это, конечно, полный садизм. ещё одно кольцо, через которое Либерти заставляет их скакать, как акробатов на манеже. “праймтайм в Вегасе” - не пошло бы оно нахрен, потому что это совсем не праймтайм у него в голове. но кому какое дело - а спать всё равно не получится, потому что страх и обида, и оно всё прям вот тут.

Вечером собирались у Орлова.
Чеслав любил собираться у него летом, а не зимой, как сейчас. Обычно зал всегда был погружен во мрак, рассеиваемый горящими свечами, стол на шестерых, много вина и разговоров. Разговоры и вино прекрасно отвлекали внимание, что и нужно было Чеславу. А тяжелые портьеры скрывали выход на маленький балкончик, с которого в случае чего можно было легко спрыгнуть и оказаться на улице, откуда всегда можно было уехать или уйти, теряясь в многочисленных закоулках. Чеслав пользовался им только единожды, когда на игру пришел кредитор. Суммы на откуп у Чеслава с собой не было, поэтому пришлось срочно ретироваться, чтобы не портить себе вечер. Впрочем, очень скоро Чеслав расплатился, потому как не любил быть в долгу.
Этот вечер обещал быть куда лучше. Знакомые и обманутые им лица не должны были прийти, только новички. Чеслав успел узнать только о некоторых из них, так как Орлов до последнего не называл ему имен: сам не знал, приглашенные должны были привести с собой по одному другу, что собственно и произошло.
Пришедший раньше всех Чеслав вальяжно расположился на диване и пускал в потолок кольца дыма. Орлов сидел у камина, подкармливая огонь щепками. Комнату он намеренно не прогревал и растапливал камин в последнюю очередь. Зимняя морозная свежесть проникала вместе со снегом сквозь раскрытую дверь балкончика. Орлов искренне считал, что подобное полезно для здоровья. Ему, может и было. Будучи мужчиной тучным и страдающим от одышки, он любил свежий воздух и спорить с ним было бесполезно. Часть игроков обычно уходила погреться к камину, что еще больше снижало бдительность. Такую халяву Чеслав любил: обыграть их и смухлевать не составляло труда.
Тяжелая портьера колыхалась от ветра. Курение не спасало от холода, так что Чеслав сидел в полушубке, сунув руку в карман.
— Никита Антонович, будьте любезны, закройте уже балкон. Я промерзал на улице не для того, чтобы окончательно замерзнуть у вас дома.
— А вы бы подвигались, Чеслав Дмитриевич, — ухмыльнулся Орлов. — Сразу бы согрелись. Откройте вино, пусть подышит. Игроки вот-вот придут и сразу станет жарко.
Чеслав затянулся еще раз и пустил струю дыма в потолок, но с места не сдвинулся. Вино и правда могло согреть его, только он не спешил идти открывать. Пусть хозяин этим займется.
— Приболел я нынче, Никита Антонович, закройте, будьте так добры.
Вздохнув, Никита Антонович закрыл. И сразу начали приходить гости, будто бы только этого и ждали: первым пришел Рунский с другом, тощим мужчиной средних лет. Опасного игрока Чеслав в нем не увидел, впрочем, интереса он тоже не вызвал. Рунский представил друга как Лебедева Михаила. Чеслав сдержанно поздоровался, снимая с себя полушубок. Комната прогревалась быстро и скоро будет опять душно. Он повесил его на спинку своего стула, занимая выгодную позицию за столом. Следом пришли Ветринский с другом, которого он представил как Федора Басманова.
— Рад знакомству, — Чеслав протянул руку, отмечая живость взгляда Басманова и подумал, что с ним надо быть аккуратнее.

говорить с тобой - балкон ожиданий
казалось, пожаром занялся невидимый край океана. Он поглощал облака, прогрызая их пламенем, напускался горячим в умеренный холод тонов и, укрепляясь на западе, полз в разрастании, подгоняемый красящим небо ходом часов. От него горел воздух и волны носились с венцами подпалин. Мерцали под светом разрытые солнцем луга. И воды краснели, густели оттенком плывущие гряды, и в жженые шрамы втирался прибой. И все же при этом царила прохлада. Все вокруг изнывало от жара, в небесах полыхал саламандровый цвет орхидей, но холодно так, как бывает лишь утром, когда проявляется призрак вчерашних потерь...

он поежился снова же с мыслью о Саэ. Втянул с усилием плечи, заглубляя в отверстиях куртки кисти, и немного бездумно откинулся на спину, сравнявшись глазами с границей двух дней. Он видел Саэ и там, среди отблесков. Это его рыжина полоскалась под сводом, развеваясь в рябом отражении воды, и она же рассеялась в зыбкости мрака, завесив пространство тесьмой бахромы.

образ брата преследовал, ткался чертами. Замешкайся в мыслях, увязнувши в памяти, и облако станет подушкой, по которой пушисто раскинулись пряди, а пролитый блик округлится щекой. Пальцы из прожилок тени зависнут, чуть робкие. Тогда их касания еще не созрели в тоске, и Рин касался с «хочу», не зная о страждущем слове «желаю», не сознавая как будто раздельность их тел, ощущая естественной любую физичную связанность. Он еще прикасался без трепета, просто дотрагиваясь. Для него это было течением, которым он относился за Саэ, вымываемый в чувства, в потребность, в его осмысленно сложенный ритм, подчиняясь решениям брата как мяч, влекомый к воротам то быстро, то медленно... Он делал это бездумно, ведясь за спонтанностью, и целоваться в те годы значило столько же, сколько чувствовать руку зажатой в своей. Нерешительность была еще краткой - паузой вслушивания, - и легкость «смотри» сползала оттоком на области «чувствуй», неся за одним откровением другое, точно Саэ сближал его с миром телесно, вверяя разморенной коже тактильный совет.

прибой незаметно смягчился до шороха простыней. В них утопали согнутые пальцы, взбивавшие складки дрожанием ног, и волны шептали, распевно баюкали взмыленный трепет, а мир искажался в блаженстве и вяз в слепоте.   
 
«Брат...» - Раздавалось чуть слышно из шелеста пены. «Брат» — это больше, чем Саэ, больше, чем Рин. Оно подавалось рукой и рождалось на выдохе, воплощая отчасти само настроение среды: то чарующе плавно сливаясь с поверхностью штиля, то вдруг подлетая от швального ветра игры. «Брат» — это глубже, чем родственность, шире, чем слово. Оно означало для Рина так много, что не вместилось бы в узкие рамки ролей и имен, и поэтому Саэ, названный братом, облачался им в жадное твердое «мой» ...

огонь вдалеке разгорался сильнее.

пальцы Рина как будто горели в костре, частично исчезнув в затылочном вихре, и жар овевал его шею, горели ожогом следы колеи, и пальцы Саэ в перчатках вцеплялись как когти, борясь с ним в спокойном усердии солнца, что все оттесняло приход синевы. Ему бы хотелось быть с Саэ жестоким... Хотя бы в стиснутых метках и вдавленном прикусе, ритмично оттиснутых вжатием в стену, где в схватке равнялась их стыдная спаянность и руки вот-вот бы могли ухватиться за шею. В тот день Рин почти ненавидел его. Он почти говорил это вслух; взбешенно вгрызаясь в ничтожную горсть перерыва, вспоминая и вечер в обвалинах снега, и унизительный жест приглашения Шидо. Он почти проклинал его, укоряя толчками сродни оплеухам, вторгаясь сильнее, чем просто врезанием бедер, стараясь сдернуть с лица равнодушную сдержанность и выдоить стон из бесстрастия губ. Он хотел сделать больно, но думал об этом в запале момента. Желал уколоть его мыслью, которой никак не хватало отмщения, и именно в ней обретал вседозволенность вымысла, применяя ту злость, какая в действительном мире могла только щериться.

Рин ни за что бы не смог причинить ему вред. Не с той надрывной любовью, что изнывала в раздельности; не когда шипение Саэ врезано струнно, пробирая щипками горящие жилы; не в том, как черпалось дыхание в слиянии ртов; не там, где брат проявлялся теплом при холодных отливах. Чувства к Саэ делали Рина бессильным. Он злился беспомощно, ничего, в самом деле, не делая, вгрызаясь, врываясь в него обещанием, но всегда замирая до ранящих выплесков. Конечно, ему бы хотелось ударить. Он хотел бы наброситься зверем, столкнувшись в обычности жизни с запалом футбола, освобождая чувства не только на поле, сумев их выразить емче, чем в точечном прессинге. Передать свою злость не мячу, наделяемом сдержанной ролью посредника, а примкнуть к его коже соразмерно искусственной, пуская горевшую в реберной клетке обиду как ток. Но Саэ был слишком...

был исполнен закатными красками, озвучен прохладным прибытием волн. Он обводил его щеки и сглаживал мысли, усмиряя собой же зажженный огонь, и Рин обмякал, обмирая с тщедушным вниманием к нежности, слабея настолько, что брат бы смог изгибать его куклой, вверяя желаниям игрушечным телом...

телефон отчего-то стал больше, раздавши карман. Он ощущался как камень в середине усталости, чей вес набирался с убытием сил, и теперь казался разбухшим, распертым статьей, что вновь заземлила воздушность грезы. Рин снова уперся в нее. Прошел в своих размышлениях по кругу, опять зацепившись за низкий порог, и она потянула, одернула, вернула прежнюю связанность с миром, возникнув среди его мыслей рифовым кряжем, разбивши их стройность в рассыпистость пены. Поддался ли Саэ? Позволил ли бреши возникнуть в своих безупречных расчётах, отправив их в прошлый заснеженный день? Был ли то шанс для него или, может, к воротам команду провел просто случай, или, может, своим появлением Исаги прервал диалог, который только начал зарождаться в немом диалоге? Он будто... почти что сказал. Выразил связь не словами, но химией чувствования, пробравшись в Саэ иначе, чем в буйстве разрыва меж таймами, транслируя чувства незримо, невидимой аурой. Как жар или холод; сопрягшись как пазлы, мгновением вернувшись к той безупречной заточенности, когда один продлевал положение другого, сработавши раньше разумной осознанности.

что если...?   

постепенно от глаз отходила туманность, пробилась подвижность, и вскоре образы стихли, померкли пейзажи, и Рин обратно скользнул в посеревший момент. Разгоревшийся вид потускнел подобием выцветшей краски, и старилось солнце, под ним загрубел океан, и волны двигались медленно, а ветер дул сонно, и всему уже не хватало былой оживленности, хотя все осталось таким же, каким представало пред ним до ухода в себя.

воспоминания были насыщеннее, находясь к нему ближе того, что жило в настоящем, и поэтому Рин с равнодушием встретил шаги, бесцветно восприняв чужое присутствие. Даже взглянул на пришедшего так, как будто его рисовала тоска, попытавшись не слишком старательно скрасить действительность. Только потом он напрягся, невидимо дернувшись, и пристыженно бросил блуждание грезами, отвернувшись тотчас же, поспешнее нужного, закрывшись, замкнувшись от шедшего Саэ.

он еще проживал его прошлым, едва облегченным недугом. Приняв осевшую в мыслях конечность свершенного, где сменялись сезонами детство и юность, - и был не готов к восприятию нового, закосневший настолько в своем устоявшемся видении брата, что тот, настоящий, сначала был спутан им с тенью того, о котором он думал. 

Рин ничего не сказал. Ни шелохнулся, ни обозначился в зрении Саэ как что-то реальное, замерши так же, как образы, что постепенно распутывались, разделяя внешнее с внутренним. Возвращаясь к тому, чтобы быть просто солнцем и небом, волнами и камнями, срываясь с братьев Итоши покровом, смягчавшим их злую любовную властность...

нет нет нет. так дело совсем не пойдет. ей срочно нужен совет, сочувствие, подколка и смехуечек — и желательно сразу вместе и в одном предложении. прошедшие выходные оказались полны сюрпризов и ане совсем не нравилось все, что она по этому поводу чувствовала. ана вообще не любила чувствовать, если дело не касалось ее близких — так было проще не сходить с ума. это было тем самым защитным механизмом из детства, когда ты учишься сохранять рассудок, пока мама и старшая сестра позволяют себе заламывать пальцы и затаив дыхание смотреть за машинками на экране. м а ш и н к а м и. мало того, что она совсем не интересовалась всем, что имело четыре колеса и педаль газа — она принципиально не хотела этого делать, храня верность однажды принятому решению. все ее требования сводились к простым вещам: светлый кожаный салон, механика, красивая. все.

— ландо! — ана барабанит кулаками в дверь без стеснения, благо однажды подружившись-породнившись с норрисом они очень быстро нашли путь к друг другу в постель. и совсем не тот о котором могли бы подумать испорченные умы. ана и ландо придумали лучшие сеансы психотерапии, совместно глядя в потолок, пока обсуждают ту или иную драму в жизни друг друга. а иногда достаточно просто молчать, держась за руку, пока этого мир слишком тяжелый, пока этого мира слишком много. — ЛАНДО Я ПЕРЕБУЖУ ВСЕХ СОСЕДЕЙ! — быть громкими у южан в крови и это искусство они все впитывают с материнским молоком. а когда наконец дверь открывает девушка с взглядом оскорбленной гадюки, ана бросает ей в руки свою сумку и будучи уже на пол пути к спальне оборачивается. — а, и будь милой, организуй латте с двойным эспрессо. спасибо. — отправляет воздушный поцелуй и рывком захлопывает дверь, отделяя мир ее проблемы от мира людей.

всегда близкая с карлосом, ана и представить не могла, что однажды кто-то может ей стать еще ближе, но видимо ландо и правда обладал особым шармом. но вот она тут, валится поверх смятых одеял и наконец-то отпускает привычную самоуверенность, позволяя ужасу заполнить ее глаза. — ты знаешь парня по имени джордж среди гонщиков? — и по-детски жмурит глаза, словно боится что ответ прозвучит громким взрывом. хотя так ли оно далеко от истины? ане хочется застонать от той глупости, в которую на определенно снова вляпывается. и все же приоткрывает один глаз, пристально глядя в лицо ландо, в ожидании ответа. внутренне себя успевает даже усмехнуться: наверное с той силой, с какой ана любила их отношения с ландо, с той же силой их ненавидел миккеле. но все равно, даже зная, что за чашкой утреннего кофе ее ждет тяжелый взгляд поверх керамического края и это в лучшем случае она возвращалась из раза в раз. и после ненавидела себя за все те чувства, что испытывала к нему. она ненавидела себя каждый раз, когда прощала его. прощала за редкие звонки с другого конца света. прощала за пренебрежение при его коллегах — ведь она всего лишь фотомодель. прощала не то что помаду, а расцарапанную грудь и спину, которые — конечно же — он объяснит какой-нибудь нелепой случайностью во время съемок.