[indent]Дезире устало потирает виски, перехватывая официантку в черном фартуке с подносом полным грязной посуды, скомканных салфеток и остатков еды. Несколько чашек опасно кренятся в сторону, тяготея к полу, и девушка шустро перехватывает их свободной рукой, спасая белоснежные брюки клиентки от неминуемой “смерти”. В обычное время Дезире бы смогла оценить жест [она всегда была падка на хороший сервис и внимание к деталям], но сейчас ее голова была забита кое-чем иным и пятно на дизайнерской одежде казалось меньшим из зол, а еще — хорошей попыткой к бегству. Впрочем, она — не отец чтобы исчезать без объяснений и хоть какой-то попытки наладить контакт.

[indent]— Мелоди, я передумала, принеси мне бокал шардоне.

[indent]Девушка энергично кивает, устремившись к бару дабы выполнить незамысловатую просьбу постоянной клиентки. Пересекая порог некогда любимого ресторана [теперь он всегда будет ассоциироваться со вкусом семейных разборок и не выполненных обязательств] Дезире решила ограничиться стаканом воды и салатом. Теперь же, поглядывая на часы и незамысловатое смс в телефоне, она решила что этот день и так не сулит ничего хорошего, так стоит ли ограничивать себя в маленьких радостях?  Отец часто хвастался что бегло говорит на двенадцати языках [правда, во многих случаях «бегло» подразумевало всего лишь «да» и «нет» плюс еще несколько запоминающихся выражений] и ни разу не упомянул, что одним из них является “инфантилизм”. В глубине души она не была удивлена [можно ли хоть что-то предъявить человеку, который десятилетия скрывал правду и таскал свою несовершеннолетнюю дочь по всем пятидесяти штатам, прикрываясь “жаждой приключений” и “необходимостью познать себя”], но все еще чувствовала некий осадок.

[indent]— Он опаздывает

[indent]Бокал возникает перед ней одновременно с кузиной и Дезире делает большой глоток прежде чем вступить в диалог и озвучить и без того очевидную вещь. Возможно Таши уже в курсе событий [все еще хочется верить что он придумал это сам и не сговаривался с родственничками], но ей придется хотя бы сделать вид что она не удивлена.

[indent]— Он не придет. — Дезире указывает на потухший экран телефона, все еще пытаясь понять в какой момент ее жизни отец решил что возвращение в компании новоиспеченной семьи — это хорошая идея. Тем более, если столкнуть их лбами. Более того, не присутствуя при этом лично.

[indent]Дезире всегда хотела чтобы отец вернулся, но теперь, получив в комплекте с родителем целый список проблем, стопку документов и целую картотеку конфиденциальной информации, она мысленно желала отцу провалиться сквозь землю. Не обязательно буквально, главное чтобы там было невыносимо. Например, если бы все его каналы по кабельному крутили исключительно Отчаянных домохозяек, по радио было запрещено все кроме диско-поло, а его обожаемая библиотека превратилась в подборку горячих любовных романов где главная проблема вышла ли Элеонора за сера Освальда или они все-таки расстались, потому что он думал, будто она думала, будто он думает, что он отец незаконорожденного ребенка бессовестной злодейки.

[indent]— Значит, ты — Дезире.

[indent]Кивнув, она делает еще один глоток прежде чем перевести взгляд на родственницу и столкнуться со своими проблемами лицом к лицу. Таши улыбается и Дезире машинально отвечает тем же. Эта встреча была плохой идеей с самого начала, но теперь, восседая напротив родни отца [а ведь всю ее жизнь он позиционировал себя сиротой] она как никогда понимает что ее будущее катится в пропасть.

[indent]— Приятно познакомиться. — кивнув, она делает еще один глоток, стараясь не замечать что Таши смотрит на нее с болезненным любопытством, как смотрят научно-популярную передачу о спаривании крокодилов.

[indent]Дезире взмахивает рукой, подзывая услужливую Мелоди и кивает в сторону Таши, давай той время сделать заказ. Попросив еще бокал вина, она вздыхает, откидываясь на мягкую спинку стула.

[indent]— Отец уже успел пересказать мне основную суть… — небольшая пауза тщательный подбор слов. ее задача если не завести друзей, то хотя бы не нажить себе врагов, — но я все еще пытаюсь понять зачем вам я…

[indent]Вероятно, Таши задается тем же вопросом, но совершенно точно обладает большим количеством информации.

[indent]— До недавних пор я даже не знала что у меня есть родня. — и что я не человек... Последние слова она так и не произносит в слух.

Чтобы процессировать ответ быстрее и своевременнее, требуется больше мощностей, которых за последние годы в его голове не наблюдались даже в самом чистом и спокойном состоянии. Убрав руку от лица, он изучает ее лицо секунду-вторую и кивает: да, конечно.

Про себя Маттиас отстраненно прикидывает, к какому моменту его кислая физиономия разойдется с ее нежеланием оставаться одной; не безнадежный сценарий: в его квартире достаточно места, чтобы пересекаться с ним по редкой необходимости, если ей нужно будет переждать, а само присутствие кого-то дышащего и нормально функционирующего в пределах досягаемости Киттериджа устраивает тоже. С еще большим усилием он пытается припомнить, не проебался ли там кто в комнатах, о ком он попросту забыл.

За последние пару месяцев порог дежурно переступают только Джеки и его мать с примерно одинаковой целью: уточнить, сегодня он в отходняке или покрывается плесенью уныния, потому сходится на выводе, что нет. Расцветающая в повседневности апатия закручивает воздух вокруг в опасный водоворот и отражается рано или поздно раздражением на лицах окружающих — Маттиас не огорчается по той причине, что его это бесит в не меньшей степени вместе с попытками транслировать перманентное «я в порядке».
Такими же безуспешными, как и поиски чего-то, что правда может выдернуть из бесконечного болота, состоящего из многочисленных благих намерений, пока чье-то терпение попросту не заканчивается — либо дверь хлопает навстречу новым объектом спасения, либо его заебывает до найди себе уже другое бесполезное хобби, пожалуйста.

Синиструм кажется неплохим способом взбодриться, предлагая новый антураж для привычного времяпровождения, но заканчивается по сценарию дешевого молодежного триллера — только вместо титров наступает следующий день с последствиями.

Федра уверенно ведет его за собой, и взгляд цепляется за движение ее волос и вплетенных в них украшений — оказываемый седативный эффект выглядит удачным компромиссом до момента, пока они не выйдут отсюда. В проходной точке на них не обращают никакого внимания, хотя от него не укрывается то, как она вертит головой и осматривается по сторонам.
То же самое происходит снаружи, только теперь Маттиас замечает, как ее ладонь тянется в его сторону, и подает руку навстречу сам, переплетая их пальцы. Металл от ее колец холодит кожу, и она, наконец, останавливается, отойдя от портала
(прости господи)
в Город на достаточное по ее мнению расстояние, только чтобы поднять на него голову.

К цепко оценивающему выражению ее глаз Маттиас почти привыкает.
Сравнивать понравившуюся
(он крутит эту мысль еще раз, чтобы убедиться в актуальности употребления настоящего времени)
(и в наличие явно большего интереса, чем было час назад, потому что наверно так работают совместные побеги от полиции, да?)
девушку с Эвелин кажется жутким, и он торопливо вызывает убер свободной рукой. В Нью-Йорке на порядки холоднее, чем в Синиструме, и падающие ленивые снежинки опускаются на ее нос, который она смешно морщит, не опуская головы, когда он делает короткий шаг ближе. Прежде чем неловкость вылезет на передний план, Маттиас смеется: ты как будто с опытом в таких ситуациях.
Темные ленты в ее волосах сползают ниже, когда она, не отводя взгляда, наклоняет голову, а на ее губах образуется загадочная ухмылка: кто знает, кто знает, все может быть.

Обогрев салона в такси делает свою работу, и озноб, наконец, отпускает мышцы — от риска задремать на заднем сидении в тихом звучании радио и автомобильной отдушке, мешающейся с остатками его парфюма, избавляет никуда не девшийся адреналин. Разгоняющиеся мысли рискуют достичь состояния броуновского движения, и Маттиас не придумывает способа заземлиться лучше, чем бросить взгляд на Федру.
Та выглядит совсем сосредоточенной и собранной, несмотря на то, что ее лицо едва видно из-за созерцания вида за окном: умение считывать настроение по позе и жестам не исчезает только потому что больше не у кого оценивать эмоциональный фон.
Настороженность усиливается по мере движения лифта вверх — и когда они, наконец, переступают порог квартиры.

Сработавшие датчики движения подсвечивают квартиру приглушенным светом.

Маттиас проходит вглубь, скидывая бумажник и телефон на полку, и прислушивается, чтобы убедиться наверняка в отсутствии случайно задержавшихся, прежде чем передернуть плечами от перепада температуры и обернуться к ней.
Застывшая невысокая фигура транслирует высокую степень озадаченности, но Киттеридж все равно сходится на том, что она была права.

Находиться тут в одиночку ему бы сейчас не хотелось.

— Моя комната там, — он кивает на дальний конец гостиной. — Остальные свободны, занимай любую.

Регулярный клининг в любом случае поддерживает все помещения, даже куда Маттиас последний раз заходил несколько недель назад, в базовой чистоте, краснеть вряд ли придется.

— Если что-то нужно...

Он замолкает, ощущая себя вдруг совсем странно.
Кажется, ему ни разу не приходилось располагать кого-то в своей квартире с позиции гостеприимного хозяина, а не «разберетесь без меня».
Тем более с целью дать понять, что волноваться здесь особо не о чем.
Наверно.

Он перестал различать грани между сном и явью.

Сначала сон был как дыхание — вдох, и мир обретал чёткость, выдох — и реальность сползала с костей, оставляя вместо плоти сон. Кэл научился считать эти переходы, держаться за них, как за перила на шаткой лестнице. Но потом лестница рухнула, и он полетел вниз, в темноту, где не было ни верха, ни низа, ни даже самого падения.

Был только песок.

Он сыпался отовсюду — со стен заброшенной многоэтажки старого бизнес-центра, которую Кэл выбрал своим убежищем, когда понял, что город больше не выдержит его присутствия. Сыпался с потолка, забивался в лёгкие, скрипел на зубах, но когда Кэл пытался его стряхнуть, пальцы проваливались в пустоту. Потому что пальцев не было. Или были, но в другом слое реальности, где он всё ещё стоял на коленях в центре атриума, а вокруг него каменные плиты прорастали чёрным мхом, стены плавились и застывали, окна затягивались плёнкой, сквозь которую пробивался не солнечный свет, а звёздное марево чужих снов.

Замок рос из его безумия, как опухоль. Кэл это знал. Но знание ничего не меняло.

Он пытался сопротивляться сну, управлять им. Но стоило ему лишь попытаться изменить ландшафт, местность, нарушить логику сна - и пространство вокруг него взревело, заколебалось, закопошилось щупальцами Хаоса, пытаясь раздавить нарушителя. Никогда еще мир снов не был так враждебен к своему хозяину. Где-то там, в мире, который он условился считать реальным, его тело, наверное, всё ещё дышало. Здесь же он вынужден идти вперед. Ему нужно было добраться до места, откуда исходили волны.

Дорога под ногами была разбитой, будто по ней прошла война, а потом забыла убрать за собой трупы. Ухабы, острые камни, ржавые прутья арматуры, торчащие из земли под немыслимыми углами. Кэл споткнулся, упал, поднялся, даже не заметив боли. Икры ныли, словно он бежал марафон, но он не помнил бега. Помнил только сны.

Они накатывали, точно волны на песчаный берег, и в каждой волне он был кем-то другим. Он был ребёнком, который прячется в шкафу от отца, но шкаф оказывается без задней стенки, а за ней — бесконечная череда других шкафов, и в каждом кто-то плачет. Он был старухой, которая видит во сне умершего мужа и тянет к нему руки, но муж рассыпается пеплом, и пепел забивается под веки. Он был собой — тем Коуэллом, который ещё не встретил Нила, который бродил по миру в поисках себя и находил только пустоту. Он был кем-то, кого не существовало. Он был всеми сразу. Иногда он осознавал, что это сон. Тогда Кэл раздвигал его границы, заставлял себя идти дальше, сквозь сюрреалистичные декорации, сквозь чужие кошмары, сквозь собственное прошлое, которое не было его прошлым. Но чаще он просто жил в этих снах, не помня, кто он на самом деле, не зная, что есть другой берег, к которому можно приплыть.

А потом волны схлынули, и осталась только дорога. Она тянулась бесконечно, как пуповина, связывающая его с реальностью, но реальность была где-то далеко, за горизонтом, заваленным битым стеклом и осколками чужих воспоминаний. Кэл шёл, не зная, зачем. Может быть, потому что останавливаться было страшнее. Может быть, потому что в конце дороги что-то было. Что-то или кто-то.

Он не сразу понял, что это не мираж.

Рука, вцепившаяся в его запястье, была знакомой. Голос прозвучал так неожиданно, так живо, что Кэл споткнулся во второй раз, но упасть ему не позволили — дёрнули, потащили, зашвырнули в темноту подъезда, который материализовался из ниоткуда, прямо посреди разбитой дороги. Многоэтажка, старая, обшарпанная, с выбитыми окнами и граффити на стенах. Стояла ли она здесь всегда и Кэл её просто не заметил? Или она возникла только что, рождённая его отчаянием?

— Нил... — выдохнул Кэл.

Поцелуй был жадным, почти злым, до крови, и кровь была настоящей, Кэл чувствовал её вкус — железо, соль, что-то ещё, что он не мог определить. Руки Нила вцепились в его лицо, не позволяя отвернуться, пальцы вдавливались в скулы, и в этом прикосновении не было нежности — только отчаяние, только страх, только мольба.

Стена за спиной Кэла была мягкой. Она дышала, и это пугало больше, чем всё остальное.

Нил оторвался от его губ на секунду, чтобы сообщить ему о наступающем, всепожирающем Хаосе, которому безразлично что поглощать: сны, память, время. Им нужно выбираться, иначе он сожрет и их.

— Мы во сне, — сказал Кэл и это больше прозвучало как вопрос. Но он знал, что Хаосу плевать на разницу. Он жрёт и сны, и явь, и то, что между. Кэл молчал. Он смотрел в глаза Нила — живые, настоящие, с крошечными золотыми искрами в радужке, которые он так хорошо помнил, — и пытался понять, спит он или нет. Пытался найти тот самый маркер, за который можно зацепиться, чтобы отличить реальность от сна.

Но маркеров не было.

Кэл закрыл глаза. Ему нужно было вытащить их отсюда. Ведь он всегда это умел.

Где-то далеко, за пределами этого сна, за пределами этой многоэтажки, за пределами разбитой дороги и бесконечных волн безумия, его тело лежало на холодном полу заброшенного бизнес-центра. Вокруг него рос замок из кошмаров, и стены его пульсировали в такт сердцу.

Но здесь, в темноте подъезда, было тихо. Тихо и страшно.

И Нил дрожал в его руках, как птенец, выпавший из гнезда.

«Ты же не настоящий», — хотел сказать Кэл.

Но не сказал.

Вместо этого он обнял Нила крепче. Все вокруг - результат всплеска его силы. Это его сон. Его тюрьма. Значит он должен знать как выбраться? — Нам нужно идти дальше, — говорит Кэл. Собственный голос показался ему чужим, слишком громким в этой вязкой тишине. Он осматривает подъезд, но в нем нет дверей - только тёмный пролёт лестницы, уходящей вверх, и такой же тёмный — вниз. Он глубоко вздохнул. Если действовать слишком сильно - она взбесится - словно воспоминание из прошлой жизни. Осторожно, шаг за шагом, он начал сдвигать пласты сна, выискивая тонкую нить пути. Дыхание становится реже. Глубже.

Вскоре в темноте подъезда, на дальней стене, проступил тонкий контур. Бледные, почти невидимые мраморные створки двери - как трещина в пересохшей глине. С каждым их шагом дверь становится четче. Узор на мраморе кажется Кэлу странным, но он не успевает подумать об этом как следует - ветер, ревущий снаружи здания, начинает ломиться в подъезд, воя сотней жутких голосов. Мужчина с трудом открывает тяжелую мраморную дверь и толкает в нее Нила, успев заскочить следом и отрезая дорогу хаосу.

Сначала их встречает запах - сладковатый, с привкусом формалина и цветов. Затем шорох - то ли ветер, то ли легкий шёпот. Следом - очертания мостовой под серо-розовым небом. Словно солнце вот-вот выйдет из-за горизонта, или наоборот, только за него опустилось. Кэл оборачивается, но двери, через которую они прошли, уже нет. Лишь голая стена небольшого здания, из того же мрамора. Нутро подсказывало, что это вовсе не камень, но он не мог понять что.

- Это... - начал он и не закончил. Узкие улочки, мощеные гладким камнем, и резные перила на мосту показались ему знакомыми. Кэл никогда здесь не был, но, возможно, он создал это?

[indent]Дверь распахнулась, не успела Женя опустить руку после стука. Ида открыла сама, явившись на пороге дивным хрустальным видением, словно ждала. А может и ждала? Ну, кто знает, но, наверное не под дверью все же. – «А с бала так и не изменилась… Хотя, было бы странно. » — Промелькнула глупая мысль. Где-то позади, маячил, по всей видимости, кто-то из слуг. Распутину тут же расцеловали в обе щеки, обняли и, не переставая щебетать, увлекли в дом, та даже мявкнуть не успела, как говорится. На лицо, сама собой, выползла теплая улыбка, стоило только посмотреть на оживившуюся, с её приездом, если это слово можно здесь применить, вампиршу.
[indent]- Все хорошо, доехали молча, прямо, как я люблю, чемодан мне из багажника вынул и на том спасибо. – Отчиталась, передавая пустой багаж подоспевшему мужчине. – Правда, когда мы тормознули у ворот, на его лице появилось столько вопросов, что один лишний и он бы, наверное, треснул. – Хихикнула, поднимаясь вверх по лестнице под ручку с тетушкой. Было видно, Ида обрадовалась ей, как родной и это невозможно грело. И Женя тоже была рада увидеться. Параллельно, она с любопытством осматривала внутреннее убранство особняка, чувствуя себя немного, как в музее. Чаепитие и разговоры были фразами, вполне понятными для кошки, а вот упоминание показа мод вызвало удивление. Она чуть не спросила, мол, они же собирались чемодан укладывать…
[indent]- Ты что, куда-то переезжаешь? – Она едва не уронила Прохора, тормознувшись в проходе и шокировано осматривая обилие всяких сумок, коробок и пакетов, заполнявших комнату. Кстати, оформление помещения ей понравилось, до боли родное и знакомое. У одной из Жениных бабуль дома примерно так же оформлено, только немного по проще. Теорию о переезде, кстати, подтвердили замеченные несколько чемоданов и Женя перевела на Иду удивленный взгляд. – «Не, может быть это просто вещевой склад, ну… когда покупки некуда сложить, их складывают в какой-то комнате…» — Женя почесала в затылке самым простецким из жестов, какой только мог существовать в природе. Осторожно обойдя все коробки, она добралась до кресел, в одном из которых уже успела умоститься вампирша и опустилась в соседнее.
[indent]— Интересно, если вампир съест другого вампира, у него будет несварение? – Совершенно невпопад спросила кошка в пространство, рассмеявшись с фразы тетушки, про съедение загадочного юноши. Да уж, там такой юноша... – Не то, что бы он заставил меня волноваться, но… да, ладно, зачем врать, нервничаю я чего-то… — Потерла лицо ладонями и сжала щеки, превращая себя в рыбку, после чего закатила глаза, создавая совершенно жуткую рожу и глубоко выдохнула.
[indent]— Короче… Месяц назад я познакомилась с одним вампиром. Он приезжал к нам в университет, читал лекцию. – Немного замялась, а потом махнула рукой, Ида точно ей звездянок за безрассудство не всыплет… наверное. Будем на это надеяться. – Я стащила у него древний свиток. Пробралась в рабочий кабинет и утащила, а он засёк. – Проказливо улыбнулась. Сразу видно, что кошка ни на секунду не раскаивается о своем деянии. – Суть да дело, но вместо того, что бы люлей всыпать, этот чудак нанял меня заниматься переводом, раз я все равно сама собиралась копаться. – Замолчала, потому что вернулся Прохор с чаем и тарелкой ватрушек. Последним Женя обрадовалась, как родным и сразу уцепила одну в зубы, и продолжила говорить, только когда мужчина покинул комнату. – Мы съездили к моей маме, она переводчица же, дело не выгорело, и она отправила нас в архив Бостонсой библиотеки, там работает ее старый учитель. – Размахивая в воздухе ватрушкой. — Он-то нам как раз и помог и с переводом, и с примерной трактовкой того, что там было. – Глотнула чаю. – Я конкретнее не буду, извини, все же не моя тайна. – Еще глоточек чая и задумчивый взгляд в окно.
[indent]— Но ты бы знала, какой этот француз бывает занудный…Ужас просто! — На лицо сама собой выползла легкая теплая улыбка и Женя покачала головой. А потом и вовсе захихикала. – Он раскритиковал мой вязаный колпак зимний, представляешь? Так я пообещала ему такой же подарить, еще и заговорить, чтобы неделю не снимался! — Проказливо хрюкнула в чашку, кинув, поверх края, взгляд на Иду.